March 12th, 2005

концерт вчера

Вчера вечером ходили с Машей на фортепианный концерт. Сольный концерт Эмиля Лихнера, пианиста 14-ти лет. Ничем меня его исполнение не тронуло. Он сыграл в первом отделении сначала Баха, прелюдию и фугу, затем Бетховена 1-ую часть седьмой сонаты, потом этюд Листа, этюд Шопена и сонату № 8, «Патетическую», Бетховена. Лист и Шопен показались мне просто истериками на этом концерте, так много звуков сливались просто в какую-то кашу около открытой крышки рояля, туда хотелось вслушаться.

Во втором отделении Э.Л. просто хорошо сыграл токкату Шумана, потом три этюда Рахманинова. Рахманинов, показалось мне, писал не музыку, а слова. Мне это очень не понравилось.

Завершился концерт прологом и «Скачками» из балета «Анна Каренина».

Когда он играл медленно, мне нравилось. Он напоследок сыграл ещё что-то сверх программы из «Щелкунчика», быстрое что-то, но мне тоже понравилось.

Когда он играл быстро, это напоминает речь, и так музыка сливается в кашу. Почему-то с Моцартом и Бетховеном такого не происходило и не происходит, хотя там хороший быстрый темп, а вот с Рахманиновым или Листом – просто невозможно слушать: такое, наверное, у них, беспощадное отношение к фактуре звука, строю музыки ради того, чтобы прорывалась фраза, почти слова. Когда играют медленно, мне больше нравится: я чувствую воздух, вибрацию, я могу успевать телесно за сменой тембров, акустика находится в согласии с гармонией, а не со «сверхфразовыми единствами мысли», которые сверх- и лишнее по отношению к музыке.

Подумал о литературе и литераторах в сравнении с музыкой или живописью: они, литераторы, не владеют никакой плотью, они не знают никакой плоти, звука ли, цвета ли, форм ли. Они не учатся. Музыканты учатся, руки приучают, уши. А так же и художники, танцовщики. Они работают с одной из плотей, со стороной плоти мира. Причём в рафинированном виде, т.е., с плотью, пропущенной через фильтр гармонии, и на выходе мы после их работы получаем просто эссенцию одной из плотей. Или смесь эссенций плоти. Чистенькую субстанцию. Или виноделы. Или спиртогоны (хпримеру : )). А вот литераторы – они чему учатся? Ничему, бездельники. Они не любят плоти, это точно. Вернее, любят, но она им как-то недоступна, не вполне. Слова – это отношения. Литератор пишет: красное, - но он этим не ДАЁТ плоти. Он её лишь НАЗЫВАЕТ. А это не совсем то, что дать её, да ещё и в рафинированном (станцованном-срисованном-сыгранном) виде. Литература её выдаёт в aufhebung-снятом виде. Мы не можем выйти за пределы нашего плотопознания (=благодатопознания) посредством чтения (например, учебник рукопашного боя так и не даст "рукопашных" ощущений на финале своего чтения). Сколько ни пиши о вкусе вина, во рту вкуснее не станет. Ну, может, дифференцируется способность виновкусовосприятия. Но вообще-то ничего вам в тексте не нальют. Литераторы умирают в нищете по романтич., да и не по романтич. мифу. И правильно ( = туда и дорога). Это потому, что так и не приобщились к плоти и не смогли её транслировать дальше. Не смогли понять, О ЧЁМ ШЛА РЕЧЬ. Текст никогда не будет адекватом плоти. Рыбу надо выловить, изжарить и съесть, а не описать её поедание или ловлю. Литераторы могут усилить припоминание рыбы по Платону (литератор лишь вытягивет из мозгов и упорядочивает воспоминания о роскоши плоти), заострить голод до плоти. Но самой плоти не дадут. Текст – это место пустоты и неприсутствия.

Я люблю очень домашние концерты. Прошлый год я посещал домашние фортепианные и виолончельно-фортепианные концерты, часто играли то, что я хотел. Мне остро бывает нужна, если я хочу что-то выслушать, вибрация инструмента. Непосредственное присутствие, воздействие вибраций на моё тело важно, больше, чем мелодия, мне важно то, как правильно (пальцами, а не в соответсвии с "дальнейшестью" произведения) трогают клавиши или струны - а без этого музыка для меня превращается в кашу или в повествование. Однажды, особенно пьяному, мне позволили лечь на крышку рояля для прочувствованного слушания. Жаль то за этот год, что я так и не установил никаких отношений с теми, кто был причастен к этим концертам. Всё знакомства по скользящей, и, в общем-то, с двумя, с которыми отношения расстроились и я теперь не имею доступа к домашнему исполнению.

Вчера с Машей сидели во втором ряду. В первом – омская знать всякая, читавшая потом речи про то, какую гордость они ростят в нашем городе, какую красоту взрастили (мальчик ещё в Омске только потому, что ему надо доучиться) во время своего славного правления. Я не очень сначала въезжал в музыку. Потом стал смотреть на руки, и вникнув в их беготню по клавишам, в телесную причастность исполнителя, СООТНЁСШИСЬ ПО НЕОГОВАРИВАЕМОМУ КОДУ ТЕЛА с ним – я стал понимать музыку лучше.

В антракте пошли с Машей в буфет, кока-кола, два пирожных, стакан вина. Меня нашли мои знакомые с муз. школ, посетители тех же домаш. концертов, повели познакомиться с Э.Л. Не дошли, встретив ещё кучу народу. Прихожу обратно в буфет за Машей – за нашим столиком восседает дорого прикинутая мадам лет пятидесяти, умильно глядя на Машу, напротив неё, которая не знает куда деться от её молчаливого внимания. У тётки какие-то смертельно голубые глаза, линзы, наверное. Первое, что я подумал: есть ли среди лесбиянок педофилки? или только среди пидарасов? Второе: что Маша допила моё вино. Но это из-за того, что кока-кола упала и пролилась, когда мадам подсела за столик, а песочное пирожное надо было запить. Чего подсела m-m, и лыбилась и лыбилась и смотрела? Столько свободных вообще столиков было. В конце концерта она ещё вышла к Э.Л. и, подарив ему шоколадку, раз шесть поцеловалась с ним, сильно затянув церемонию вручения шоколадки (все из присутствовавших знакомых Эмиля оборачивались друг другу и ухахатывались, спрашивая, откуда это она). Это слишком, я считаю. Я тоже хотел бы, может, но у меня ещё совесть есть, чтоб за шоколадку-то.

Когда я жил в г. Игарке, вторым человеком, с которым я познакомился, была моя соседка, квартира рядом, девочка Гаянэ. Очень красивая, смесь украинки и армянина. Она была на два года меня старше, но из-за того, что меня рано отдали в школу, мы учились в одном классе, в параллельных. Она играла на фортепиано, исполняла мне шесть лет программу муз. школы. Ещё мы играли в карты и шахматы, целыми днями, когда зимой были «актированные дни», т.е., из-за оч. низкой температуры мы не ходили в школу. Ещё мы готовили есть себе и родителям, которые возвращались поздно. Но вообще-то целыми днями она играла мне всякую чепуху по 125 раз и пела. Может, из-за такого личного присутствия я не очень могу воспринимать музыку по радио или далеко от инструмента или в нехороших наушниках. Если, конечно, это не panzerdivision. Помню хорошо, как она мне сыграла Скарлатти. Его же сыграла И. год назад, другую, правда, пьесу. Тогда-то я и лёг на рояль : )

Э.Л., конечно, вчера играл очень механично. По 10-14 ударов по клавишам в секунду – ну какая это музыка?..