January 10th, 2007

Jruesse aussem Kiez

О том, как с лёгкой руки херр Ольшанера я стал садовником

Я дальше Mariengrotte здесь не бывал, а на Mariengrotte был лишь однажды, в одном ангаре-спортзале, скороспешно оформленном под зал заседания CDU всей земли Hessen, поздно вечером, в дождь со снегом, в тот ненастный день, очень как-то тревожно отличный от дня предыдущего заседания в кафе в центре города; подъезжали партийные бонзы, быстро забегали в ангар с единственным каким-то тюремно-злачным фонарём у входа, киношно поднимая воротники генойссовских пальто (мужчины) и протогламурных шубок (женщины), и казалось мне, что дальше за ангаром этим совсем уже индастриэл-ебеня будут, спитые безработные русскопереселенческие окраины, убивства и облавы, промышленная коррупция, пролетарские бунты, профашистские встречи в пивных и круговерть сомнительных личностей.

До Mariengrotte ехать на автобусе полчаса. Впрочем, здесь вообще все автобусы в один конец полчаса из центра ходят. А зря я дальше Mariengrotte не бывал. Там - тот же город Fulda, только лучше. Дома более разнообразны, хотя и в Фульде, среди особенно вилл на Frauenberg, мне представляется, что каждый дом со своим садом - особенный. Фульда не одним топором рублена, как большинство среднего размера городов Германии, она вот такая вся пышная и барочная, и обещаю, что как только куплю нормаль. фотоаппарат, всё отфотографировать, всё-всё. Но вот за Mariengrotte просто шедеврально. Старые замки, дома, школы, семнадцатый, восемнадцатый века, но всё выглядит новым, хотя и с сохранением стиля.

У нас сегодня тепло, плюс восемнадцать. Травка зеленеет, небо чистое, вместо облаков почти всё небо в следах от самолётов, цветут некоторые деревья (см., напр., здесь, истое Инь и Янь). В русской прозе это называется "скупое северное лето". Но всё-таки лето же. И поэтому я, приехав прособеседоваться на тему трудоустройства в организацию, ведающую в городе физич. трудом, и чей офис находится в огромном здании монастыря в районе Johannesberg, ещё полчаса гулял, приехав раньше, чтобы осмотреться.

Собеседование было удачным. Сначала было хреновато и сосало под ложечкой. Сосало потому, что вместе со мной к монастырю подтянулось много личностей тяжёлого телосложения и явно тяжёлого как физического, так и душевного труда. Даже, скажем, тяжкого душевного труда. Собеседование проводила жестоко выбеленная, худощавая, крайне загорелая блондинка, тип, мной не любимый как-то с детства. Говорила она на нем., но в общем-то по-русски, совершенно русская фонетика. Она русская. И вот она всех опрашивала и отпускала, а меня всё оставляла на десерт. От этого не только сосало, но вот, собственно, хреново-то и было.

Первыми отвалили африкаанс, будучи в соответствии с давно уже бессознательными здесь, в самом центре Европы, крепкими метропольными традициями без разговоров распределены на погрузочные работы; потом двое побитых жизнью и соплеменниками поляков - были отправлены на перековку; потом турок, не собравший опять всех документов; потом не врубившийся, видимо, в русский акцент нашей начальницы один аристократично наркоманского вида, как в фильме "13" Гелы Баблуани, немец, едва, кажется, въехавший в трудовые предложения нашей землячки; потом тётенька из Косово, расписывавшая то, что хотя прав у неё на грузовозку нет, но она может, может. Писать по-немецки она не могла.

Со мной разговор был по-русски. И первой фразой "Что же мне с Вами делать, философ, радиожурналист, преподаватель, агааааа, учитель изобразительного искусства..." Т.е., она посмотрела все документы, мои работы и образования, посмотрела на нетяжкое телосложение, причём, при мне посмотрела, как-то нахально даже рассмотрела. И, в общем, здесь и щёлкнуло что-то консенсуальное, - я понял-вспомнил, что люблю хамовитых бабёнок, и как-то это сейчас транслировалось в невербальный эфир, и она очень осталась профосмотром, кажется, довольна, спросила, могу ли я красить стены. Я сказал, что только на открытых пространствах, так как я аллергик. Это враньё, конечно, просто красить я не хочу ничего, это точно. Работа - приработок, а вообще другая причина, не деньги, почему мне нужна эта работа, но этого я, конечно, говорить не буду, пусть отгадает, и потому куда-то непременно работать в городе идти всё равно надо, так что зачем же я буду красить. Я так, примус починять пока хочу.

Она спросила, знаю ли я вообще, зачем меня сюда вызвали, чем здесь занимаются. Я сказал, что трудотерапией, и засмеялся. И это правда. Пользы организованные этой организацией работники не приносят, а так, "пристроены". Моя Sprechpartnerin оценила, кажется, понимание сути вопроса. И она тоже засмеялась. Слегка. Так как в папке увидела настоятельное письмо от моего психотерапевта о депрессии с вероятной суицидальной динамикой, пересланное ей из Arbeitsamt-a, а в письме этом сказано, что мне насущно необходимо предоставить любую работу, но желательно на свежем воздухе и в небольшом колективе. Это она мне и зачитала.

Ну ни х.. себе записки провинциального психиатра... Этого письма я не знал. Я просто начал свирепеть от того, как замечательно написал письмо Herr Olschaner, собака мой психотерапевт, написал так, как будто наш известный тысячник Митя Ольшанский надрывный правдоруб составил эту призывную маляву, и вдруг они не просто однофамильцы. Ярко расписал, социалистично, с призывами к социализации в коммунистических формах.

Вот я и разозлился на него за такое письмо, я же спросил у него совсем не такое. А вообще оно мне теперь даже нравится: увеличивает шансы на то, что работу приищут прислушиваясь к моим соображениям, а депрессия - состояние функциональное и объяснённое жизн. обстоятельствами. Так что хорошо Ольшанер написал. Данке, Митя. Твоя риторика цветёт и пахнет, неожиданно, в одном из стариннейших городов Европы, цитадели католичества Германии с 816 года... И ка раз в этой цитадели, в монастыре, и есть приёмная этой богоугодной огранизации.

И тогда она сказала, что есть мне работа: садовничать. Зима не холодная, а деньги те же, но удовольствия больше. Главное пристойно и немногословно говорить на немецком, что я уже умею.

7,85 КБ


Через неделю я приступлю к саду уже. Неожиданно как-то. Я даже и не думал, что такая работа предположима, что выйдет так чудесно.

***


Опять оживлены пришедшей к нам весной
Цветы и стаи птиц и с ними голос мой.
О чем же скажут нам воскресшей лиры звуки?
- Что пробужденные от долгой зимней скуки
Леса, поля, луга и реки, и холмы,
Ликуя, празднуют свержение зимы.

Пускай другой поет украшенное славой
Движенье колесниц Победы величавой.
Атрея грозного кровавые труды...
Мне светит Флоры взор: я буду петь сады!
Я расскажу о том, как весь пейзаж окрестный,
Возвышенный искусств гармонией чудесной,
Неузнаваемый приобретает вид
И восхищает взгляд, и душу веселит,
А зданья стройные своей архитектурой
Увенчивают то, что создано натурой.