October 20th, 2007

hund

папамамасынсобака и идишмаме умирают в одиночку

Аллергия, нейродермит, и почему вдруг шоколадка обернулась тем, что я изодрал ухо в кровь, расчёсывая его ночью, а рот я едва могу открыть из-за того, что он треснул, губы трескаются, и вся кожа сухая, на ладошке белая пыль, если провести по коже, и когда кожа часами горит огнём, особенно если повышается температура, и так далее - так вот, всё это просто линька, это аутоиммунный осенний процесс, как у животных, у них тоже мучительно бывает. Утешает. Но не много. Я отменяю встречи, я никуда не выхожу последние несколько дней почти, вот сегодня ходил прополоскать кровь, через уголь, но лучше не стало, причём здесь кровь, будто в ней "скапливается" что-то, нет же. Почти постоянно сплю, это помогает. Есть не хочется ничего. Второй день доедаю яблоко. А так - вода, тошнит даже от чая, любого вкуса. Так сильно было осенью только четырнадцать лет назад, первая самостоятельная осень вне родительского дома, стресс за стрессом. Таблетки не помогают почти, я их и не ем поэтому. Спать хочется постоянно, потому что ну какой при это состоянии постоянного расчёса и будто снятости кожи вообще сон. Иногда просто что-то выслушать. Но как-то нет никого, кто мне бы рассказывал что-то долго. Кино смотреть не могу, хотя нервно искал того, что пришлось бы по душе. Приехала в Фульду Маша, но так мне и не звонила. Как я такой весь уделанный появлюсь перед ней. Прикольный вопрос. Прикольный, так как когда-то же я болел дома. Но теперь я её стесняюсь, мне неприятны встречи с ней, как с посторонними людьми, но с ней больше, потому что от неё больно. Поэтому весь вечер я рассказывал Игорю по телефону, какой он чудесный, и это было сказкой на ночь, моей. А завтра всё равно нужно встретиться с Машей. Вдруг ей чего нужно. Скорее всего ничего. Но как-то так непорядок же, ребёнок в городе, а папа даже пальцем не шевельнёт, чтобы с ней увидеться, - будет думаться ей постфактум, как её научили теперь думать обо мне, в терминах порядка. Блин, но мне так фиолетово и так не хочется... идти в город, моя кожа от ветра, влажности и прохлады приходит в жуткое состояние быстро развивающегося отёка. Сказать ей, что я болею? Но она радостно скажет, что, мол, ну и хуй с тобой, и прекрасно, и господи, папочка, как жалко, что ты заболел, но ладно, придётся провести день одной, я тоже вот собралась как раз к подружке. Ей в голову просто не придёт мысли прийти ко мне домой. Ладно, позвоню и скажу сам. Тридцать евро её должны устроить ради поездки ко мне, ну ёптыть, двадцать минут же не такая и потеря.

Каждый умирает в одиночку. Игорь умница и всё понимает. Он сказал мне это, рассказав одну историю, где, наверное, кто-то бы и пожалел человека, которому такое сказали, но я-то знаю это и так, что там нет места жалости, хотя этот кто-то из той ситуации, да, оказался обделён, поэтому Игорь зря оправдывается в своём цинизме, нет здесь никакого цинизма.

Это как сцена из фильма, который я видел, где играли две собаки, подростки, одну убили камнем, а вторая не сообразила ничего, пробовала с ней играть, но просто оставила, и убежала. У какого-ниб. Тарковского она бы непременно села и завыла бы над телом подружки/друга. Нет, лирично бы села и грустно рядом осознавать конечность жизни, созерцая вечный его туман в его кино, несомненно намекая всем своим видом на понимание глубоких тайн жизни, возможно, и завыла бы в этот сказочно-норштейнический туман. Но в том фильме было всё правдивее, хотя собаки вообще даже вместе росли: несколько раз понюхала, мордой потыкала, попробовала пристроиться поебаться и убежала, а потом прилетели мухи. И так и все нужны друг другу: компания поиграть, поебаться, например. Познать радости жизни. Или, ещё: и любить и в горе. Что при ближайшем рассмотрении есть тоже не что иное как поиграть и поебаться. А умирать в одиночку. И это мне очень понятно. Поэтому здоровое желание удалиться подальше, когда болеешь, как сейчас. Раньше так не было, было желание поскулить и пообтираться об кого-то. О Таню, о Машу. Мне так нравилось даже поболеть. Они мне читали книжки, пускали по моему телу ползать улиток, приносили чай и свинок, ставили пластинки, морс и горчичники и ...прекрасный мир. Это просто была такая игра.



А вот когда условия игры пожёстче, сообщество прекращает альтруистические тенденции, образы папамамасынсобака или идишмаме убираются с подмостков, про аборты больше не спорят, их просто делают, крольчихи кормят только своих крольчат, а не всех приблудных, внезапно проявляя высший пилотаж обоняния, про пенсии тоже все молчат, старики вымирают, трупы едят, детей тоже, и мир умирает как-то даже вопреки размеренной неспешности повсеместной энтропии - быстро, и каждый так же умирает в нём в одиночку.

Ролан Барт писал в "Camera Lucida", что у него была просто семья, где все любили друг друга, и потому он на дух не переносил Фрейда с его властоделёжками и переоформлением водительско-родительских прав на материнскую пизду и папин хуй, и ещё Барт писал лучшие анализы текста, с полной непредвзятостью то есть. Это написано в альтруистический период жизни сообщества, т.е.

Я думаю, что Барт впадал в излишнюю гармонизацию-поэтизацию. Отношения родителей и детей также читаются из того мира, где каждый умирает в одиночку. И даже чётче, так как не ребёнок для родителя, а родитель для ребёнка, и это очень вставлено в психику инстинктивно. Поэтому я никогда не просил участия от ребёнка, и сказать ей, что я болен - мне неинтересно, абсурдно даже, квалифицируется как нытьё.

И по долгу я бы не хотел принять её участие, привыкнув к отношениям по любви.
И какой долг, я и сам им не страдаю к своим родителям, через силу набирая sms-ки уже пятнадцать лет и просто откладывая до последнего телефонные звонки или письма, и следуя только желаниям что-то сообщить по любви.

А по любви - это как?

А это так, что когда мне интересно, прикольно, забавно, здоро'во в уме и в теле, и звонишь маме и говоришь: о, ты, конечно, прости, что я тебе месяц не отвечаю на звонки, но Юля же знает, что я живой и перескажет тебе мои записки в сети, я просто хочу сказать, какое, блин, небо голубое и звёзды, понимаешь ли. И жизнь так прекрасна и удивительна. И, собственно, всё, что я могу рассказать матери. И то, так, от нечего делать. А, ну и расспросить о здоровье, хотя, между нами, девочками, оно меня не интересует и я с ужасом думаю, сколько придётся бегать, когда придёт ей пора умереть. И это по любви, а не по долгу. И по любви же я помню, сколько она ради меня вынесла и так далее, и между нами есть понимание и готовность всё друг для друга сделать даже, ну, не совсем всё, например, я же не ради неё согласился бы уехать в Россию, и не ради сестры, хотя кто так меня ещё понимает, как она. Поэтому же мама мне тоже не рассказывает почти ничего. Что-то, по любви, не по долгу, узнаю от сестры и от других людей. Зачем? Ну потому что я её люблю. А отца я не люблю вот, и мне всё равно, где он, и что с ним. Отработанный шлак моей жизни, отходы этой топки, недовысосанные отбросы. С точки зрения ребёнка если рассудить. А с человеческой: наверное, умирает где-то в одиночку, бедняга. Как вы видите, любовь - жестокая, ахххуенно прихотливая и феерически праздничная вещь.