October 13th, 2015

hund

Внимание, говорит жертва

Предложение (риторика, поведение) жертв заключается в том, что они выболтаются и успокоятся. Напишут книжку, и она станет компенсацией, вернее, заменит разбирательство и компенсацию и суд. Всё паушально, всё в режиме прощения и примирения, всё выстреливает и разрешается только в сфере моральной аргументации.

9 Мая, также и "послевоенная проза", "деревенская проза" - это повествование жертв было нужно в СССР, эта демонстрация боли как выставление счёта государству от народа. В виде литературы. Что уже так себе счёт, бумажка, чтобы подтереться.

Поминальная риторика также служила и тому, чтобы утешать народ, так как государство не очень-то прижимало его к материнской груди родины-матери. Жертва набалтывалась, как вставшие из могил мертвяки нашатаются, и дальше по могилам спать. Но теперь-то? Неужели морально эта риторика не устарела, а снова востребована?

Я ещё немного почитал Алексиевич, Быкова, Адамовича. Жертва говорит о себе, жертва говорит о себе мужественно. Жертва говорит о себе. Жертва говорит, что никто не такая жертва, как она. Никто не знает ей настоящей цены. Жертва говорит. Жертва говорит много. Жертва говорит банальности. Жертва уверяет, что никто не ведает, сколько лжи, а что правду говорит только она здесь и сейчас, жертва говорит. Говорит жертва: Collapse )

Слушаем короткое ёмкое выступление жертвы:

hund

Как жертва оплачивает всё

Жертва занимает меня тем, что стягивает одеяло на себя - на будущее, на ещё непонятое, несуществующее. По сути, она и является центром этики, поведения больших и малых социальных групп - она трансцендирует этику, то есть, открывает наше поведение на благо того, чего ещё нет: на благо будущих поколений.

Да, конечно, официально у нас жертва уже 2015 лет стягивает на себя одеяло на благо жизни грядущей, и раньше ещё она лежала в основании жизни, родового поведения: сидим у костра, хлебаем мозги врагов из их черепов ложкой, сделанной из костей их предков, поминаем наши жертвы на благо рода и следующих поколений и славы России. Но вот особенность ещё жертвы: паушальность.

То есть: одеяло, которое (с помощью которого) стягивает (стягивается) наше тепло на благо жизни будущей, оно очень отличается от калькулируемости ока за око, зуба за зуб и от калькулируемости более цивилизованной: подать в суд или выставить счёт за то, что сына в гробу с войны доставили.

Жертва некалькулируема. "Спасибо - на том и довольно" или "...мы у Вас в неоплатном долгу" или "человеческая жизнь бесценна". Это всё Люба говорит (с).

Я к чему: вот всё плачут, что будет с этим обществом, если религия из него уйдёт, все станут рвачами индивидуальными, после которых хоть трава не расти. Нет! Что вы. Жертва нам придаёт смысл не только последние 2015 лет, а и дольше, и будет дальше его нам давать.

Именно жертва настраивает на то, что люди настроены на лучшее, всё будет хорошо. Давайте послушаем ёмкое прекрасное выступление одной жертвы, кто ещё не слышал если, это Люба говорит.
hund

Любовь к цинковым мальчикам

И ещё один чудесный риторический приём жертвы подмечает upir_lihoy - зряшность. Зря цинковые мальчики гибли в Афганистане, например. Никакого, то есть, блага, и никому, эта жертва не принесла. Зряшность, напрасность - лейтмотив шестидесятников ещё, старая школа.

Я так считаю, почему такая зряшность развилась: во-первых, так легче набивать некалькулируемость в стоимость жертвы, ни на что её не обменивая. То есть, мол, кучу народа положили напрасно, просто так. И вот потому они уже все в таком белом, что их и не замазать никак, не оправдать, не связать ни с чем. А больше всего в белом та социальная группа, к которой принадлежит плакальщица. Именно она может так отвязно оплакать, как о совсем невинно убиенных.

Во-вторых, собственно, я это уже сказал, жертва выводится из причинности, в которой она пала жертвой, и как чистый невинный мальчик в цинковом гробу доставляется к услугам плакальщицы, на работу в целях идеологии её социальной группы.
hund

Кто нам рассказывает истории?

К рассказам о святом нельзя допускать кого попало. О войне? Значит, это должна быть мать прежде всего. Батяня-комбат потом. Сыну полка и то доверить такой рассказ нельзя, что-то я и не припоминаю, чтобы простые сыновья рассказывали о войне, не допущены они к такому. Маршал может мемуары написать. О детях рассказать? Мать должна рассказывать. Мать, а не блядь. И мать, если рассказывает, должна рассказывать как мать, а не как любовница чья-то.

Это давно известная вещь: читая, мы поглощаем позиции рассказчиков, легитимизируемся через них и легитимизируем событие через них. Вот почему о литературе, как о продукте общего поля дискуссии, нужно говорить как о том, кому доверено освещать, рассказывать, приобщать, насколько специфичны эти позиции или неспецифичны. Советская литература - это литература вечной молодости, мир прекрасный, инфантильный, там почти всегда рассказывают те, кто не в танке, а так, наиболее общие распространённые фигуры.
hund

Фальшива ли советская литература?

Советская литература была фальшивой разве что только так, как и викторианская литература была фальшивой. В викторианскую эпоху были люди, вернее, большинство таковых и было, кто действительно верил и как-то жил с тем, и даже неплохо жил, среднеклассово, и выше, с тем, например, в голове, что оргазм не женское дело. Тогда люди не чувствовали фальши в этих своих воззрениях, хотя даже и оргазмом занимались.

Что такое фальшь? Это продукт лицемерия. Оно всегда есть, оно необходимо, как затычка в том месте, где неизвестное. Лучше не говорить, не размышлять о нём - это и есть всего-то лицемерие, прокладка между ужасом реальности и культурным человеком. Так же и не чувствуют фальши те, кто согласен слушать повествования о войне только из уст матери, не вникая в грязь и головоломность действительности причин войны.



Нам, наверное, уже и не пережить удовольствия от "Библиотеки пионера" от книжек Крапивина, от писаний Алексиевич - для нас там абсурдно большое количество лицемерия, слишком видно, как автор засунул голову в песок, натянув позицию взволнованной заполошенной матери на войну. Ощущение бумажности этого мира смешивается с ощущением брезгливости для нас, и это смешение и есть ощущение фальши.


Феномен советской прозы - вовсе не в публицистировании* тем, нуждающихся в трезвом анализе. В этом тоже, но главное вот что: ко всему подшивались феноменально, архаично амёбные, всеприимные, совершенно беспробудно бесконфликтные фигуры примирения, как например, фигура матери (да, именно она стоит в позе молчаливого укора, требования об отмщении, но именно что всего лишь стоит в этой позе, как магнит огромной силы стягивая на себя все горести и претензии, создаёт силовое поле, в котором всё глохнет).

Массовая литература выполняет задачу примирения, скорбь работает. Но так удушливо от этого, мозги в слизь превращаются, размягчаются от потоков слёз и соплей.

О войнах можно рассказать, даже о каждой так, что у каждой будет своё настроение, лицо, она станет понятнее. Но вот так накрыть всё позицией матери и утопить т.о. в безразличии... это слишком.

В ГДР вот тоже на тему войны повсюду натыкана скорбящая мать, восемь скульптур скорбящей матери в Восточном Берлине. А вот в Западном ни одной, зато развита тема героев. С героями сложнее: они были ввязаны в ситуацию больше, чем мать, с ними сложнее, а этого в ГДР не могли себе позволить, ещё и тему войны полировать, расходы на пропаганду и так велики были. Так и натыкали везде скорбящую мать. Как и в советской литературе: лучше, чтобы комбат был батяней, имел поменьше признаков компетентности по военной и политической линии, и лучше всё затопить темой матери, чем издать сочинения компетентных лиц.


___________________________

* Публицистирование: допустим, пришли Вы на приём к врачу, а он Вам вместо лекарства и диагноза давай проповеди читать о грехе и последствиях греха в виде разложения Вашего тела и промежду прочим впаривает какую-нибудь шизандру-траву от всех болезней сразу которая лечит.

hund

(no subject)

Народ в Дрездене вчера установил виселицу для "вице-канцлера шпаны Зигмара Габриэля" (он имел неосторожность поименовать движение против притока беженцев шпаной, сбродом) и для "мамочки Меркель", устроил демонстрацию около этой виселицы по поводу "народных предателей". Кто разжигает ненависть и совершил преступление с призывами к насилию в виде сооружения виселицы, теперь расследует прокуратура.


http://www.n-tv.de/politik/Galgen-beschaeftigt-Staatsanwaltschaft-article16128206.html
hund

Гильотина ничто, виселица всё

Вот что интересно: в субботу в Берлине прошла демонстрация против зоны свободной торговли с США, около ста пятидесяти тысяч человек вышли на улицу и целый день веселились, носив с собой гильотину для вице-канцлера Габриэля, это не было сочтено призывом к убийству, линчеванию, разжиганием ненависти. А вот виселица для него и Меркель вчера в Дрездене, где было всего около десяти тысяч народа - прямой призыв к убийству, разжигание. Очень интересно. А политические карикатуры Шарли-Ебда с Аллахом на пороховой бочке, карикатуры с Меркель на пороховой бочке и под прицелом исламистов, сожжение чучела Меркель на Первомай в Берлине тоже не были сочтены призывами к убийству и разжиганию. Как-то нехорошо получается? Как-то с юмором плохо стало в Германии прямо на днях.


hund

(no subject)

В Дахау только жизнь наладилась маленько после войны, так беженцы стали объедать. Местное общество "Обеденный стол", которое собирает у продавцов продукты с истекающим на днях сроком годности для раздачи их малоимущим, отказало принять беженцев в ряды своих пользователей. Сначала говорили, что у беженцев нет понятных документов, потом сказали, что беженцы не являются их категорией пользователей, и наконец теперь сказали, что беженцы потому не могут пользоваться благами общества "Обеденный стол", так как должны сначала сами научиться на новом месте жительства распоряжаться своим ограниченным бюджетом.