August 12th, 2016

hund

Mein Kampf: В стране белобрысых парней, где стрела не найдет Ахилла пяты

За что мне нравится конец лета - за урожай такого уровня текстов потом в блогах. Дикая оторопь и мурашки противности наскакивают, если при этом вдруг взять и открыть фэйсбук, где, такое впечатление, что люди сидят и курят друг друга бредососию прям через монитор. Зима и фэйсбук схожи тем, что ты сам ищешь себе рычажок к сахарным шарикам как крыска из вечно гоняемых по фэйсбуку "экспериментов" (действительных? ли? так как крысы, если поселить их в комнате и не большой толпой, они не будут искать постоянно сахар, а живут полноценно, без наркотиков) для обсуждения.

Симптоматично, что в ФБ регулярно обсуждают именно тот эксперимент как типа крысам дали всё для счастья, а они переразмножились и окрысились друг на друга до озверения, и не могут (не в состоянии? мозг уже разжижился от чтения коротких хохмо-текстов до того, что всё, что больше страницы, называют лонгридом) вчитаться-то в то, что там крысы жили в зверских условиях, ровно как постоянные фб-зависатели, свято, кстати, верующие в то, что ну уж они-то сосут ох осы ось земную ось земную, самый сок и центральные линии бытия так сказать сосут, едва ли не первичные волны эфира от Большого взрыва их качают. А, кстати, самое глупое: этот эксперимент регулярно приплетают как иллюстрацию гниения Запада. Ну да, ну да. Сахарок, видно, подорожал.

Зима - больше повторения, зацикленности, сам себе придумываешь рычажок и сахарок, а летом взял и поехал, и всюду сами рычажки и разнообразие, непредсказуемое, пирожных, и нового больше, чем повторения.

Оригинал взят у foucault в Mein Kampf: В стране белобрысых парней, где стрела не найдет Ахилла пяты


Мой друг чуваш позвал меня к себе этим летом, и я поехал, свернувшись в позе эмбриона на боковой полке плацкартного вагона. Поезд качался сначала в такт остывающей московской ночи, а потом волжских лугов, кое-где уже скошенных и обнаженных печальной летней красотой. Все было как обычно дорога, виды и даже мои ожидания. С другом мы провели какое-то время в столице республики, потом поехали к нему уже совсем в глубокую провинцию, в места, где даже ты сам становишься себе неинтересен и скучен, мысли начинают буксовать, вязнуть во всей этой природе, провинциальности, я начал сожалеть, что не умею охотиться, прогулка с ружьем, выстрелы пусть даже просто в воздух, развеяли бы ненадолго эту вязкость, пришлось однако травоядно довольствоваться грибами и сбором какой-то местной травы. Чтобы развлечься мой добрый друг попытался научить меня своему родному языку, начал он еще в Чебоксарах,  все вывески там на двух языках, да и люди говорят то на чувашском, то на русском, переходя с одного на другой так резво и незаметно, что совсем непонятно когда закнчивается "уж реже солнышко блистало" и начинается "ГурбангулыБердымухамедов". "Какой же сложный язык, на нем только Иллиаду с Одиссеей писать" - заметил я однажды. Коле (так зовут моего друга) это польстило, я прочитал это по его молодой чувашской физиономии, но лесть вовсе не входила в мои планы, потокать национальным капризам не в моем характере. Я думал совсем о другом, век Одиссей и Иллиад давно прошел, да и в здешних краях греческий героизм кажется немного комичным, Ахилл заблудился бы в этой Гиперборее, сгинул бы навечно в здешних вялых лугах, в безвластной тяжести Волги, Мойры забыли бы о нем, запутавшись в собственных нитях. Наверное, Ахилл сам в конце концов был бы рад отыскать предназначенную его пяте стрелу, как я, вспоминая здесь Тургенева, - ружье.

Волга у чувашей еще не набрает полной силы и лишь ночью, когда звезды превращаются в список кораблей, прочитанный до середины, а вода угрожающе темнеет до черноты чувашских глаз, начинаешь даже немного бояться отчужденности этого русского гиганта, его своенравности, спрятанной днем в расслабленном от жары летнем пейзаже и в фигурах людей на пляже, их лицах - татарских, русских, чувашских, мордовских. Русские парни и девушки здесь все с волосами цвета соломы, столько белобрысых я наверное нигде и никогда не встречал, они словно антитеза чувашам - глаза моего друга даже на фоне волжской ночи чернели как нефтяная скважина и такие же смолисто-черные у него волосы, на пляже их можно было принять за шапочку для бассейна. У местных русских этого нет, они все здесь красивы и парни и девушки с правильными чертами, которых почему-то никогда не удается запомнить, с сильными телами, хотя часто и загорелыми до цвета жженого сахара, так что мягкий и лучисто-светлый волжский песок кажется на фоне этих тел почти белым.


hund

Местечковость как часть европейского отношения к жизни

По-моему, в Европе так дорого ездить - это чтобы она больше казалась. Людям за сто километров кажется, что это далеко. И сидит каждый в своей деревне. И особенно в своём региональном округе, потому что пересечение границы округа - это уже не региональный тариф. Дешевле выйти, пройтись пару километров и пересесть на поезда другого региона. И пятьдесят километров людям далеко. Я про поезда. Самолёты дёшевы, но аэропорты не везде, да и полёты на них сопряжены с каким-то очень уж приуроченным планированием и понятны в этой отложенности, только если это запланированный отпуск. Автобусы неудобны и, например, в Германии совсем мало развиты, страна ещё не очухалась от монополии Дойчебана на междугородние перевозки, хотя отмена этой монополии и введение автобусов семь лет назад уже удешевила поездки на поезде в два раза.

На зато как всё благодаря этой антимобильности населения регионально любовно! Каждый камешек вылизан. И нет в любом городке музея Ленина и краеведческого музея как музея покорения очередной Сибири и присоединения земель к Московскому княжеству или к СССР, а именно что очень много локальных культур.

Но мой культурный шок здесь до сих пор от этой местечковости продолжается: в Берлин три часа на поезде, но человек был там со школьным классом, ездили в последние каникулы в школе лет дцать назад, а так-то оно и недорого, но "далеко же".

С другой стороны, хорошо, что здесь нет ни у кого в голове столиц и провинций. Каждая деревня хороша и всякие там всемирно известные фирмы там и офис и производство расположили. И только Берлин нищая засратая помойка с пошлыми амбициями и карикатурной помпезностью.

А, ещё есть Париж, Лондон и Брюссель - вообще туши свет в плане брутальных амбиций и брутальной засратости. И ещё есть чистенькие, тоже центрально-столичные омерзительные куркульно-богатенькие цюрихи-бёрны всякие, набитые ополоумевшими леваками на пособии от госкапитализма, эти мрачные деревни, бесшумные комбинаты по печатанию денег и порнографии.
hund

Анна Франк и другие дневники

Мерзко всё это, как один другого честнее казаться хочет, пристраивая архивы Кафки. И израильский суд наконец-то дарит их в бесплатное пользование человечеству, отобрав у тех, к кому они в лапы, в несомненно грязные, меркантильные лапы и лапки с накрашенными ногтями, они попали.

Хм. А вообще-то Кафка завещал всё сжечь. Думаю, если бы судил немецкий суд, то сожгли бы и оригинал наконец-то по завещанию и уничтожили все тиражи по всему миру. Кстати, я только за. Потому что хорошая литература так хороша, что дальше прочтения самим автором или очень узким кругом друзей, читателей она и не расходится, а часто в в рассчёте на прочтение и не пишется (самая лучшая такая: написал - прочитал - смял - выбросил; можно, кстати, и не перечитывать, я никогда вот не перечитываю, что пишу, выбрасываю почти сразу или как накопится в мусорке, и я ничего лучше такого в жизни не читал, если всё же перечитываю; и советую всем так и делать, переходить на написание книг для самих себя и друзей с печатных многотиражных книг).

Но это мои соображения, пока не очень отчётливые. А вот если автору будет довлеть страх вот такого вот пользования, неважно, лучшими друзьями или израильскими библиотеками, - то точно уж никто ничего не напишет и для себя в стол. А то придут друзья или израильский суд и привет.

Или вот его дневники опубликованные, постриженные всеми кому не лень было, - это плачевно. Это почти как дневники Анны Франк, хотя с ней получилось хуже, блевота как есть, стерилизованная выморочная дурь, все сцены мечтанного девчонкой секса с эсэсовцами порезали, да она и сама стригла после того, как поняла свою роль и стала участвовать в конкурсе "Оставь свидетельства о зверствах и получи приз", писала уже сусально, хорошо и без помарок. А так-то призрак руки Анны в трусах ещё чувствовался в своём размашистом полёте и в порезанном варианте, пока она не приступила к ведению дневника уже прицельно для конкурса свидетельств.