September 25th, 2018

Политология берлинского воздуха

Родным брежневским застоем, атмосферой академической мелочной коррупции (точнее, вась-вася, всё же она мелочная и забавная), судорожной писклявой напыщенной мышиной вознёй можно насладиться ещё в Берлине - в университетах и НИИ, где сейчас точно такая же атмосфера как и на российских гуманитарных кафедрах, особенно в глубинке, и каковой она была и там и в Москве до перестройки, да в большинстве мест осталась и посейчас: масса старых ненужных книг в качестве декораций, а то и их нет из экономии у немцев чаще всего, из экономии места, молчаливое стеснительное безделье, бегающие при этом ручки и глазки, если застали врасплох будто при просмотре порнографии с кафедрального компьютера, с имитацией деятельности ради галочки в журнале присутствия, дешёвые кофе, чай, бесконечное частое отупляющее курение, праздное шатание по зданию целый день, радость, если удаётся сбежать гулять по магазинам.

Вообще этот момент радости, когда научного работника милостиво отпускают из этой скулосводящей скуки на улицу, а то и на целый день "работать с литературой" - он совершенно советский. Вчера на выходе из универа встретил давно не виденного мной в Берлине израильского профессора политологии, он вприпрыжку весело сбегал со ступенек, подписав командировочные и вытребовав себе аж целых две недели работы в библиотеке из месяца присутствия в Берлине, то есть, две недели можно вообще нигде не отмечаться, и получил ещё ключ и карточку на безмерные распечатки на кафедре.

Вообще, он приезжает сюда ебать мальчиков, два раза в год, педофил, насколько я догадываюсь по его рассказам, его распирает рассказать мне всё, но он побаивается пока, десятый год побаивается, или же его заводит атмосфера опасности от того, что он может проболтаться, от того, что приходится помнить все глубины капитально годами выстроенного вранья при полной неспособности держать говно во рту и в жопе... он звонит два раза в день своей юдише мама, рассказывает о том, как хорошо в Берлине и что он ей купил, и даже ходит здесь на собрания в еврейскую общину, но это всё скука, скука, и мама, и тель-авив, и гумбольдт, и особенно политология, и особенно в его исполнении советского еврея, заделавшегося иудеем и профессором этого дела.

Мерзейший тип, но в нём как ни в ком другом здесь я всегда эстетически наслаждаюсь, его встречая, этим порывом свободы, органично вписывающимся именно в этот город, его "вырвался", любуюсь этим пошлым духом-мифом берлинской свободы, берлинского воздуха (так называются одни из самых пошлых местных духов), тем, как он забывает о еде, о кофе, о стейках, которые он нахваливает и обучает их различать, распробывает и описывает мне всякие оттенки прожарки мяса и откорма мраморных быков (Берлин славен дешёвой качественной едой всех кухонь мира), а потом рассказывает о всяких плётках, наручниках, искренних слезах и оргазмах албанских дешёвых пацанов в Берлине, когда он им давит яйца в тисках и дрочит и дрочит и дрочит их сутками напролёт, описывая, как они таки кончают в тисочках без рук и без стимуляции пениса, и тогда он счастливый и уставший от трудов, отпускает их и валится спать, он албанских и арабских парнишек предпочитает.

Я обожаю его слушать, этот абсурд прорвавшейся свободы, эту атмосферу моего детства и последующую мерзко-сладкую, гадейшую атмосферу девяностых, моего студенчества, за которой он приезжает в Берлин. Здесь у нас всё такое тихушное, приглаженное, припрятанное. Редко удаётся услышать в авторском, в самобытном, из эпицентра, исполнении, на месте, хорошо вмешанные в него истории, органичные такие.
ich_komme_gleich

И я оказалась внутри рамы (с)

Наконец-то. Я так этого ждал, увидев её и её картины однажды в Берлине, послушав её рассказы о том, как она стояла голая за мир во всём мире и в неё посетители по её просьбе втыкали иголки и плевали в неё. Она тогда, семь лет назад, говорила ещё о прямом воздействии искусства, модно о телесности говорила, о раскрепощении постсоветской восточной Европы заливала, и вот наконец-то зрелые плоды её "терапии искусством" прилетели ей на голову как яблоко Ньютону.




beijing mummi

Однолинейность и простота

Почему многие люди запиваются? Почему их подминает что-то простое, одно, например, ночной простой унизительный жор? Или курение? Или тревожность? Или безличный секс и один навязчивый секс-сценарий, фетиш? Или спорт или труд? Что-то одно, что своей дубинной простотой способно вышибать, глушить всё другое. Что-то оттопыривается, выбивается из общей связности, довлеет всему остальному, одна линия. Как же так, зачем такое обеднение?

Наступают такие дезинтегративные процессы, по крайней мере, от усталости точно. Я подумал, что любая линия в психике обособляется, выпадая из общей связи, в силу того, что всё целое психическое здание пришло в упадок, расшаталось, например, от усталости.

И тогда она, какая-то линия, в психике, или в обществе, неважно, в какой связности, обособится когда, то она становится торчащей наружу, сама по себе, как прут из железобетонного каркаса или как наклонившаяся отвалившаяся стена у здания. Или люди начинают так по осени уходить в навязчивый счёт, навязчивые мысли, состояния, повтор довлеет новизне, потому что человек вымотал свои силы тревогой, ипохондрией. И он считает ступеньки или понемногу приходит от обычной вялотекущей шизофрении к королеве всех диагнозов - к торжеству параноидальной шизофрении, к борьбе с Израилем, с инопланетянами, с Путиным.



Итак, какая-то дезинтегративная тенденция, и многие линии обособляются, отскакивают, как секутся слабые волосы, и линии поведения живут сами по себе и одна, как правило, доминирует, торчит как, скажем, непонятно зачем вставший хуй (буквально проговаривая если это сравнение), как то происходит, например, с наркотиками и берлинской сексуальностью (под ней я разумею анонимный, случайный, экстатический секс с экстремальными секс-практиками по нескольку суток под веществами до истощения): сексуальность выплетается, вывязывается из общего каркаса личности, торчит почти что сама по себе, и поддаётся стимуляции уже не воспоминаниями, не настроениями, не симпатиями, не чем-то личным, а безликими сценариями порносцен, веществами, чем-то уже очень ограниченным и не ввязанным в изначально объёмную, вообще-то, всегда очень сложную, а не тупо по сигнальной логике показали картинку и хуй встал на крепкое тело с картинки (увы, у большинства так и работает, так примитивно... увы, наше общество загнало секс в туалеты, в святую простоту потребностей типа пописить покакать пожрать поспать, лампочка горит слюна течёт, и эта простота тупая считается за доблесть здоровья - святую простоту туалетов потом вывели на улицы под лозунгом защиты святой простоты, вменив всем известное опрощение).

Какая-то линия при общей разбитости, расхлябанности, ослаблении уже не оказывается ввязанной в игру психических сил, множественных линий, в чувства влюблённости, привязанности, симпатий, любви, то есть, чего-то сложнее, чем порносценарий (хотя он тоже "уже что-то": он, то есть, любое сексуальное действие, реализует всё же групповые установки, поведенческие позиции в игровой форме, с поощрением). И она довлеет всему, анестезирует, подавляет, зачищает, опрощает. Например, таков фашизм, таковы психологические тренинги, сектантские сообщества, много что, например, бешеная фиксация геев на сексе, на его физической стороне. Такая же ущербная природа, как у перечисленного в этом выбившемся из всего, довлеющем всему культе тела и сексуального кода.



Эта обедняющая вывязанность из общего ансамбля - это плачевно. Не только сексуальность может вывязаться. Как она вывязывается в Берлине у людей от безделья и от скуки от хронической тревожности по офисам (безбашенный экстремальный секс практикует в Берлине средний класс, с "хорошим образованием", разбирающийся в наркотиках, типовой офисный планктон, пять дней в неделю мающийся бездельем с скукой в офисе, а с вечера пятницы нахлобучивающийся говном, чтобы не спать 48 - 58 часов секса и принимающий руку по локоть в жопу, имеющий деньги на поездки за границу регулярно, на секс-фетиш-амуницию и на чтение соответствующей литературы).

Может в режиме этой ослабленности, дезинтеграции вывязаться линия чего угодно, например, еда, и тогда не найти и на неё оправданий, мотивов, управы, когда она превратится в приступы истерической жрачки по ночам, независимо от компании за едой, от вкуса еды, и важно только примитивное: количество и первичные вкусы (такова еда под травой или от сильной усталости, голода).

Резюмируя, сильные страсти - это вывязавшиеся из общей многоплановой регуляции части. Напряжения же, такие регулярные, но мало контролируемые, как, допустим, ночной жор или курение, выгодны целому быть не могут, так как обедняют его тем, что не приводят в движение всё целое.