?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Поделиться Next Entry
Jruesse aussem Kiez

о силовой логике и наррации; деррида о руссо, и я про "прото" деррида: что такое "протописьмо"?

"Вместо праздности, питающей страсти, здесь выступает труд, который их подавляет; прежде, чем жаждать счастья, надо было позаботиться о том, чтобы выжить. Общие потребности теснее сплачивали людей, чем это сделало бы чувство, и общество образовалось здесь только благодаря труду; постоянная угроза гибели не позволяла ограничиться языком жеста, и первыми словами этих людей были не "полюби меня", а "помоги мне".

Эти два выражения (aimer-moi и aider-moi), хотя они довольно схожи, произносятся, однако, весьма различным тоном; прося о помощи, требовалось не внушить какое-либо чувство, но добиться понимания; поэтому ясность была здесь важнее энергии. Интонацию, которая не шла от сердца, заменили сильными и отчётливыми артикуляциями, и если в форме языка и был какой-то отпечаток естественности, то он ещё более способствовал суровости"
(Руссо, "Опыт", курсив Деррида).

Я бы прокомментировал "внушить" и для Деррида и для Руссо (слово не ясно во многих текстах ни у того, ни у другого, я попробую собрать значения из Деррида всё же): внушить - это предложить нечто существенно иное, игру в иное. "Внушить" предполагает дальнейшее некое совместное действие совершенно не обязательно подконтрольное лишь вшушающему. Действие именно совместное (иначе зачем бы внушать?), предполагающее огромное участие и проявление двух сторон чаще всего. Огромное: так как внушение и принятие - это не очень-то и похоже на рациональный обмен, здесь здорово конвертируется доверие, обширные контексты, часто неоговариваемые, но далее вовлекаемые в игру, инициированную "внушением".

Деррида в комментирует целевую разницу языков "понимания" и "чувствительности", вводя новое основание - "смерть с севера". В "Почтовой открытке" далее это же основание будет основанием различия  декларация/письмо, это когда Деррида изобретёт-помыслит новую модель письма, текста. Я хочу отметить, что Деррида не был нарратологом. Он мыслит в логике силы, и приходит к терминам замещения и конвергенции. Смерть у Деррида инициирует "северную" языковую практику, риторику. Поэтому Деррида не видит "смерти желания", смерти в желании, смерти в Венеции. Логика силы, логика подавления и замещения т.е., никогда не может дать нарратива, т.е. такой конструкции (фразы, сегмента речи), которая обслуживала бы одновременно две и более "различных" логики, "дискурса". Сама нарративность для Деррида была бы лишь ещё одной грязной интерпретативной игрой в затушёвывание различий. Деррида "Грамматологии" - это Фуко с его крепкой лысой головой и марксизмом в ней, по которой кидали (и попадали) камнями в 1968-ом году. Это крепкая голова. Ей никогда не размякнуть так, чтобы свести к одному основанию желание и смерть. Ранние структуралисты нихера не смыслили в природе созанания и письма. Или север или юг. И только подавление или компромисс. Так рождается мышление, в котором желание не знает о смерти, а северные люди отстаивают право на желание, путая его с правом на выживание. Тупые северные люди и не менее тупые южане. В крепкой фукоголове.

"...полюс языковой членораздельности - это север. Членораздельность (или, иначе, наличие различий языке) - это не просто отрицательное действие; она не стушёвывает энергию желания или интонации - она смещает желание, подавляет его трудом... Итак, письмо приходит с севера; холодное, скучное, рассудочное, оно обращено к смерти, это верно, посредством такого проявления силы или силового маневра, которое силится сохранить жизнь. Чем больше в языке членораздельности, тем лучше язык подготовлен к письму, тем больше он в нём нуждается" (Деррида, "Грамматология").

Я бы остановился подробнее на затушёвывании. Север не так туп, как кажется Деррида (под видом Руссо в данном тексте) Привнесение логики смерти и попытка затушевать смещение: вот о чём стоило бы говорить, конечно, и эта риторика затушёвывания и натяжки должны быть подробнее расмотрена с целью выяснить, как на этой логике можно наварить наррации. Сама высказанная Деррида мифология сервера/юга, понимания/чувства и языка/письма имеет непосредственное отношение ко многим историям, кардинальным нарративам помощи, участия, альтруизма, внутри которых обитает и сам Деррида, одновременно их наблюдая не в метапозиции, а лишь в стереопозиции, и эти логики, которые, думаю, антисеверно протаскиваются в дискурс, по южным правилам, являются одновременно и логикой "деконструкции". Деконсттрукция в самом жесте протаскивания логики  наррацию. Равно как Деррида подтащил две логики, равно так (т.е., всё более фикционализируя "данную оппозицию"), например, строится роман воспитания. Он построен на смене героем интерпретативных стратегий. Дело не в основаниях для селекции "внешних раздражителей" в уме героя или автора. Дело в самом соскальзывании в интерпретацию, например, по типу "я люблю тебя, но ты помоги мне любить тебя" (равно "и ты тоже меня люби"), дело в соединении дискурсов помощи и любви. Предположение о связке понимания.помощи и любви, работающее с мифа о блудном сыне. Романы Кафки: герой утопает в интерпретации в поисках всего лишь признания-любви, герой никогда не понимает, что идёт не тем путём. Или свински утопленный в логике интерпретации, соглашающийся в ней на проверку на вшивость Авраам, убивающий сына (впр., не он свински утопающий, а его спортивные комментаторы вроде Кьеркегора). За северным альтруизмом, т.о., стоит страх. Страх толкает Кьеркегора к пастишу интерпретации, страх движет героями Кафки (но не Кафкой, вот почему его романы читаются с улыбкой, а приключения К. как фильм с Чарли Чаплиным). Или, вот, например, роман "Моби Дик": герой тасует интерпретации, самовоспитуется и проч. "девочка бодрится". Девочка-то бодрится, классически в рамках романа воспитания и по завету Авраама-Киркегора, но свято и уже бессловесно следует за ёбнутым китом и не менее ебанутым капитаном Ахавом, на юг кстати (кстати, нужно добавить, что вся эта самовоспитующаяся в интерпретативных изысках взаимопомощи компания на корабле так заебала этого кита своими происками и гарпунами, что он утопил судно нахуй вместе с практикой оппозиции и Руссо и откусил кому-то там ногу и много чего ещё произошло полюбовного, недистантного, нелишенного). За южным языком, так получается, не стоит ничего (т.е., закончим чехарду причин, кончающуюся-начинающуюся телеологией выживания), непосредственная лишь трансляция желания, т.е., "внушение", мной уже оговоренное. Я потрясён силой южан. Это эти глаза напротив. И больше ничего. Всё остальное - надо понимать - от севера, от интерпретации, от лукавого, от страха смерти.

Я не знаю, зачем Деррида так нужно было противопоставить логос некоторому первоначальному протописьму, придумывать последнее, если сразу видно, что языковая практика (видно, если бы он обратился к наррации) гораздо больше, чем последовательная реализация одной из логик, смерти или желания, севера или юга и прочих временных фикций, которые вовсе не являются культурными доминантами, а придуманы психопатичным Руссо индивидуально для собственных потребностей (что не вполне почему-то прозрачно для Деррида), равно как и придумат кит и судно Мелвиллом (и компания судно-кит работает как цирк имени Ж.Ж.Руссо, но не конкретно его имени, а лишь иллюстрируя технологию нарратива самого по себе).

Т.е., стоит заметить, что нарратология никогда не может быть мыслима как структурализм, хотя и использует структуралистские техники. Нарратология просто не видит силовой картины мира. Текст как совокупность и поле силового смещения не может быть интересен: это не текст был бы, это было бы именно некое "прото". Мозги и письмо устроены много иначе. Нарратив - это внушение само по себе, это далеко от силовой логики, это игра и соучастие сами по себе, патологичная с точки зрения  и Деррида и севера и юга диффузия сил. Возможность текста как возможность желания, его трансляция - это Деррида называет силой. Тем самым он не видит ни пророды желания, ни природы смерти. Он помыслил лишь Лоно, Мать и Прото, т.е. бормот, южан и фаллос. И эдак нешуточно помыслил, как ни отшучивался. Всё у него какое-то игрушечное, как у Руссо, хоть и посложнее. Протописьмо как чистое "дать в глаз"?.. И это было интересно, т.е., как можно дать в глаз?

На днях перечитал его "Страсти". Про "хору". Это мать. Просто мать, которая не бьёт в глаз. Какое достоинство, однако. И я подумал: мля, детский сад... Забавнее всего то, что само это "протописьмо" никогда не пропадало из культуры и литературы в особенности, что понятно по формальным его редким констатациям даже у Деррида, ну и тем более функционально оно, т.е., как разные совокупности нарративных практик, обслуживало не только желаемую перманентность течности Лона Матери. А уж перечитав "Начала геометрии" вообще удивляюсь слепоте Деррида к Гуссерлю. Вздрачивание Гуссерля до состояния течности Матери структурилистским и методами и таки оприходование Гуссерля в искомом смысле сделано виртуозно, и клитором было понятие "горизонта", но однако же Гуссерль как раз о внематеринском культуры. Гуссерль придумал диффузный размягчённый мозг, уже не выдерживающий силовой логики в силу самих непомерных претензий силовой логики. Но такова и любая мать тоже. Т.е., если Гуссерль придумал постоянно протекающую крышу, сделал сознание окончательно относительным, это вовсе не значит, что мать потекла от желания, а равно и не означает, что силовая логика - единственная, и она не материнская. Это скорее означает, что желание и сила - это фикции, придуманные Деррида. Он поэт же. А "протописьмо" - не более, чем фигура речи, порождающая спекуляцию. Жутко издевательскую, много акцентирующую. Деррида - самый злобный и любимый мой писатель.

  • 1
endzweck 31 мая, 2007
>Это скорее означает, что желание и сила - это фикции, придуманные Деррида.

В контексте записи прочитал "фикции" как "фрикции".

berlinguide 31 мая, 2007
И так даже правильнее!
Вообще же, такие потоки речи в три часа ночи не могут быть понятными и состоятельными, так что я эту запись пока уберу совсем из идимости, избегая множества разночтений и вопросов, до следующего желания почтитать и прокомментировать Деррида.

  • 1