Саша Силкин (berlinguide) wrote,
Саша Силкин
berlinguide

Categories:

Бабушка, 9-ое Мая

Вечером приходила бабушка, пьяная в дым, принесла 0,7 очень сладкого портвейна, начала с проклятий в адрес отца, «знаешь, я его почему-то стала ненавидеть, вот сама не знаю как это я так, но ненавижу, хоть он мне и сын», - «А… э-э-э... ты... сколько ты уже пьёшь?» (я не видел её месяц).

«Шутишь!.. Ну вот ты три дня назад был – я что, пьяная была? Ты мне наливал?!» Пила, короче, весь месяц. Я месяц к ней не приходил и не видел её, так как она позвонила, вдрызг пьяная, три недели назад, и сказала, что уехала к сестре в Калачинск, и заходить ко мне не надо, я сама вернусь от бабки Марии и приду с гостинчиками к Маше. Да. Уехала. К сестре в Калачики, только звонила из Калачиков с домашнего телефона на той же улице в Омске, через пять домов от меня.

«...Сука твой отец, сынок мой Витенька, говно родила, сселил меня в этот гроб, я жить там не могу, не могу, понимаешь?!» (Так же она не могла жить и в старой квартире, где жила с дедом и после его смерти, там запила через год после смерти деда вообще беспросветно; в сентябре прошлого года в белой горячке убежала из дома в ночной рубашке – выпрыгнула со второго этажа, потому как за дверью стоял «страшный мужик с большими, Саша, рогами, как у горных козлов – ты-то должен меня понимать, ты всегда понимал свою бабушку…» (из моего дневника тех дней, разговор в психушке, куда она попала впервые) - за ней гнались тогда не просто цыгане и кошки, но «Главный Цыган», сошедший с ковра, и всё те же кошки.

Причём, всё это (тот запой с прыжком с балкона) было очень внезапно, за три дня до того эксцесса мы гуляли с ней и с Машей целый день и она была очень спокойна и счастлива, хотя и тянула только пиво и вообще уже жила на алкоголе, ничего не съедая). «И там мыши, мыши и крысы, он же нихуя, сынок мой Витенька, дай бог здоровья ему, он же там щели, падла ебаная, он там щели не заделал, они так пищат, эти мыши, ой, как пищат мыши эти из всех щелей... Сашенька, милый, так страшно пищат и дерутся по ночам и лезут ко мне они прям в постель, а я лежу, я лежу, я боюсь и плачу, а что я могу сделать?». - "Перестать пить?" - "Дура ты человек... Как я перестала пить, так они и развелись там и запищали".

Слёзы, сопли, мрачный бред быстро сменились радостью, когда бабушка поняла, что рядом Маша (Маша заплакала от этих трагедийной выходки, от страха и сопереживания). Баба Галя получила пенсию, и принесла ей всяких сладостей, которые Маше нельзя правда.

Мы пошли на кухню, где бабушка первым делом осушила стакан портвейна. Маша принесла клетку со свинками и стала рассказывать о том, что Бруне принесли жениха, но они живут в гражданском браке, и наверное, детей не будет (Маша целыми днями бдит о том, когда же Бруня будет ласкова с роскошным розеточно-ангорским свином по имени Кучик (от «кучерявый»), а Бруня всё неласкова, потому как закоренелая одиночка, а течки всё нет и нет).

Моя пьяная в дым баба Галя обалдела от того, что свинка жила вроде одна, а теперь их двое, потому как никак не могла понять из Машиных объяснений ничего про гражданский брак.

Но свин ей понравился невероятно, она стала его тискать и целовать и достала расчёску и подрала из него шерсти, пока он не заорал истошно. Но б.Г. настояла на том, что с этой «роскошью» ей нужно сфотографироваться и пошла с ним к зеркалу, около которого разрыдалась, потому как «ну как я такая по улице хожу, манда старая беззубая, отец-твой-сука, на зубы матери денег найти не может». Когда совершенно испуганный свин обоссался у неё на руках, баба Галя расхохоталась и села фотографироваться.

Потом рассказывала мне о войне, каковая началась для неё в 10 лет, и она собирала картофельные очистки, мороженую картошку, торговала молоком, как её били и где и как её обманывали и били. Она пила опять, попросив меня сыграть ей на гитаре и спеть (я сроду на ней не играл, она, кажется, спутала меня с дедом опять). «Я поражаюсь, ты раньше так хорошо играл на гитаре…» Пела, вернее, похабно базлала, сама, какие-то приблатнённые воровские песни.

Потом мы слушали «Эхо Москвы», и она угасала, реагируя на слова, имеющие отношение к войне, которые раздавались из приёмника, перерабатывая эфир в какую-то концептуалистскую поэму, произнося реплики с невидящими глазами, глухо, изо рта течёт слюна, голова где-то набок: архивы рейха – «…да ебала я эти архивы рейха», прошёл парад – «…я в рот этот парад ебала», погибло 6 русских солдат на одного немецкого – «…ебала я в рот шесть русских солдат и одного немецкого», голод в тылу – «…ебала я голод в тылу», официальный доллар на завтра – «… я ебала и завтра и доллар авансом сегодня ебала на завтра бгггг доллар я», подвиг – «… да в рот дышло этот подвиг». И это на час где-то, пока она не встрепенулась и попросила чая.

Алкашка. Желудок чист. Крепкий чай – и вот она пьяна, но ещё теперь и оживлена и весела.

Далее следовал агрессивный монолог бабушки о молодости, войне, голоде, современности, деньгах, отце, о врачах психушки (чует, однако…), все темы перемежались гневными выкриками-отбивками «я срала на… [указывается тема фрагмента])» или «я в рот ебала… [указывается виновное лицо])», и я стал собирать её домой.

В микрорайоне очень много пьяных. Бабу Галю как назло понесло не на шутку громко на всю улицу: она ебала страну, молодёжь, которая пьёт, войну, о которой давай спросим Саша никто ни одна падла не знает, День Победы, Путина, который врёт, фашистов в правительстве, подачки ветеранам. Гнусно кривлялась, спрашивала покурить у всех прохожих (она вообще-то не курит, а я не давал, потому как боялся, что её вообще развезёт, но потом пришлось дать), маршировала, пародируя парад и выкрикивала «Хайль Гитлер». Просила меня уйти, потому как ей, видите ли, неудобно передо мной, что я иду по улице с такой некрасивой и беззубой бабушкой.

Проходили мимо качели, о которой она вдруг ясно вспомнила, что как-то раз, заблудившись (она живёт в трёх остановках от меня сейчас и в пяти от той квартиры, где жила раньше; а заблудились мы с ней, когда мне было 6 лет, а она была немного пьяна и мы вышли не на той остановке), она меня качала, а я, захлёбываясь от смеха (я очень люблю качаться на качелях и по сих пор, а в детстве я мог качаться с утра до вечера, особенно если это были лодочки и была компания; пятиминутные сеансы качели в парке я помню очень многие очень отчётливо, на северах, где я жил, никаких качелей не было, только когда приезжал на лето в Омск или куда-ниб. ещё), кричал ей, что

[дальше вспомнила она, я этого не помнил, как и этой качели, я вспомнил ясно, когда она об этом сказала] «на картошечки у меня ты не получишь, ни моркошечки!» - и мы очень смеялись, потому что, как теперь я вспоминаю, но припомнить не могу, это было связано с какой-то нашей с ней шуткой.

А вообще это Чудесная Старушка, когда не пьёт, прямо сошедшая со страниц Андерсена, молодо выглядящая, хотя ей 74 года, красится, тональный крем, бигуди всегда на ночь накручивает, каждый месяц новая кофточка (носит не снимая, правда, когда пьёт, пока не обремкается), а ещё, всего лишь пять лет (!) назад мы с ней играли в бадминтон.

У неё дома выяснилось, что по дороге она обоссалась, это выяснилось, когда она усадила на табурет, на котором сидела только что.

Я вида не подал, потому как, видно, обоссалась она тоже из стеснения передо мной, и не зря отправляла меня домой посреди дороги.

Разлили по 50 граммов оставшейся водки с её тостом «Не забудь, как я жила и как я страдала. Ты должен написать обо мне книгу, ты обещал. Не успеешь – на могилу мне принеси, не забудь бабку», потом она упала-залезла ничком спать на кровать, я закрывал дверь под её мрачный и охеренно тоскливый вой-плач-пьяную-зевоту, перемежаемое глубинной мрачной икотой, в подушку.
Tags: 9 Мая, Омск, алкоголь, бабушка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments