Саша Силкин (berlinguide) wrote,
Саша Силкин
berlinguide

Categories:
<...> или дни, тупые, прошедшие, проваленные без намёка на сожаление в сон и полную неизвестность, что с ними было, зачем, что я делал, где - как графомания, наверное:) собственно и рассказать ничего не хотелось тоже. Так, чистое творчество. Как калейдоскоп: закономерности или симметрии наблюдаются только из-за ограниченности. Стоишь и думаешь постоянно одно: смотри, как интересно и что совпало, сложилось, продолжается, блестит, текуче, протяжённо, и ещё и через тебя же. Больше чувствуется то, что это дробное так и остаётся дробным, слегка ограниченное моим телом и сознанием, смешивающееся как потоки разноцветного теста. То, что бывает однородность, например, здорового такого цвета кремового там или светлого жёлтого - это же неважно, это смещавшееся становится просто слепым пятном, "я", мной, который самому себе уже не виден, называется умом или сознанием, утрамбованное плотное серединное существо, как тело жука оно шевелит всем остальным, "конечностями", даже если оторвать голову - тоже будет шевелить, дышать, живучее. То, что какая-то смесь такого однородного порядка оказывается готова, "созрела", выдержанное, блядь, вино, это не заслуга, это просто тупо и на самом деле безглазо даже, так же смешно, как представлять, что на тебя смотрит половой член, а он ведь никуда не смотрит, он просто туп, однороден и блестит. И над всем этим чудесная музыка пронзительного ощущения крылатости, крылышковости, чешуйчатокрылости, укрылости, трепетности, лоска, ласки, лопасти, пропасти и полости, тепла до опрелости и прелести до изнеможения, пронзительное такое чувство неповторимости, такая нежность - прямо даже скажем. И решимость. И даже из всего этого складывается бесстрашие, так напоминающее похуизм (различие в чувстве высосанного долга, высосанного пальца даже, ответственности из сострадания к таким же слепочешуйчатокрылатым свиньям, жалость, такая тревожная жалость и половинчатое прыг-прыг и желание схорониться мышкой-норушкой - мышка-похуистка, мышка, воспитавшая человеческое достоинство в Дюймовочке, мышка, своим трудом и утопленностью и так далее и горбом заплатившая и так далее и того бесподобнее всякого уподобления - мышка, тупая и слепая как хуй и также одухотворённая в своём порыве).

Давно пора писать самую наглую и невероятную хуйню, какую я только могу думать, - подумал я давно. Маленький экспромт, неудачный. Протяжная пафосная дурь, которую я писал с распирающим меня смехом от пародии на самого себя же. Потому что я не буду писать то, что я действительно думаю и вижу и чувствую. Я не могу. Я долго думал над этим, месяц постоянно об этом странном эффекте того, что такую чепуху как речь я не могу дистанцировать от себя вполне. И говорить откровенно невозможно. Мне становится стыдно, страшно, ужасно и т.п. Я так боюсь косых взглядов и так хочется быть всё незаметнее и незаметнее. Меня не защищает понятие о литературности, увы. Я его не понимаю, наверное. Не то чтобы я захотел написать что-то, что навскидку могло бы быть шокирующим, нет, такого и нет даже, наверное. Я не думаю, что в этом замешана групповая природа языка и пользование папиной заначки, нет. Я думаю, что нет интереса и у меня к сотрясанию груш, устоев коллективного разума в отдельно взятой голове. Дело в другом, а не в вынесении/привнесении опыта в группу или из неё. Дело в том, что не происходит ничего наглого и невероятного в отношении какой-либо группы лиц, языка, а происходит лишь крайне полиморфная и метаморфная жизнь, которая просто сама по себе не регулирована никаким языком, и мысль о регуляции или само представление о вмешательстве или регуляции её чужды - отсюда постоянное чувство извращения от пользования языком. Меня тошнит от всего, что я могу сказать, у меня чувство, что я блевал и мне стыдно, как если бы у меня изо рта постоянно пахло блевотиной. И поэтому я не могу вымучить какой-то формы, дистанцирующей меня от письма. Потому я давно (очень давно, ну, лет пять или шесть) не пишу ничего,что меня действительно трогало бы. Так, частности. Надо отмалчиваться, т.о., и дальше. И стала так мешать публичность того, что пишешь. Или сама мысль, что кто-то может прочесть. Только в переписке с кем-то, хорошо известным, удаётся выразить, что происходит, что в голове, что вообще. А так... смешно, постыло. Иногда приятно. Расслабляешься с возрастом и умеешь дистанцироваться от себя же всё больше. И от речи, конечно, да. Лишь усилие, с которым её срыгиваешь - свидетельствует о том, что сам-то ты не её часть, не часть той типа-силы. Иногда просто какое-то кино, правда, да, действительно, такое увлекательное, что не отрываешься. Любимое кино, вот в чём дело. Сидишь как в самом комфортном кинотеатре, а оно всё идёт и идёт. Даже можно заснуть, спать, хаха, оно не кончается, охренеть, как совершенно сделано, что даже отрубиться можно. Попытка же поиметь только свою речь как-то заведомо несостоятельна. Постоянное чувство, что это конструктор. Не данный папой и не папина заначка, нет, а нежелание просто сообщать. Я не понимаю, как может появиться это желание. Т.е., не понятно, зачем нужно это когда-то желанное письмо-без-оглядки - это же парадокс, ведь само письмо и есть постоянная оглядка. Шершавое, как асфальт, и внезапное, как если об этот асфальт ещё и с качели упасть и приложиться, проехав, иногда так же болезненное и потом ноющее.

И гипнотизирует всё же именно не групповая составляющая речи. Т.е., стереть бы в речи группенсоставляющую. Она вся как следы. Как тупые хуи, уставившиеся на меня порой, иногда неприличные и стыдные или нуждающиеся в защите и очень индивидуальные, как развёрстые желающие глаза или вагины, ум, совесть и всё выстраданное такое и так далее, или же руки или же трупы или же просто прохожие - короче, кучи людей и помех приносит речь в попытку выразить действительный опыт, который интересен. Сама же "эта попытка" вовсе и не попытка-вовне, она сама по себе постоянная попытка не распасться окончательно на куски, просто попытка выживания. И не то чтобы я был против всех перечисленных и милой всей этой и вовсе никакой не тупой, конечно и не неприличной, органики, нет, просто некоему как раз искомому кое-чему иногда мешает. Совсем не социокоды "проходят" через очень внутр. существо, далеко не только они, как же выразить это неязыковое речью? Алкаю другого совсем.

И, т.о., что же, только ритмика и рисунок деформаций, избиения языка - могут передать в такой тупой ситуации движение настоящего существа? Т.е, постоянная пародия, пастиш, жизнь с оглядкой и в презрении к этой оглядке и её самое циничное использование, т.е., наиболее наглая, безмерная и выспренняя даже хуйня?.. По кр. мере, пока хотя бы в эти моменты я слышу свой здоровый беспричинный и независимо ни от чего радостный ничем не вменённый но вменяемый только мной здравый смех (ещё интересная тема - это подобия смеха; чаще всего смеюсь если "над", то не шутке (хотя и ей тоже), но скорее вслед тому, как смеются другие, смехом в уподоблении-расподоблении... - и что же, быть тупым шуткам жанром?.. не, как-то это совсем тоскливо было бы).

Сказанное очень мало относится к тому, что я пишу здесь. Ничего большего же писать, понятное дело, не хочется. Если же отнестись к письму как к работе и обработке, то всё сказанное вовсе не применимо, эта работа как раз и была бы культивацией языка и возделываниям социокодифицированного поля.
Tags: редкие попытки срефлексировать
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments